Смерть придет и у нее будут знакомые глаза

Натюрморт (И.Бродский)

смерть придет и у нее будут знакомые глаза

Рыбы плывут от смерти Вечным путем рыбьим. Впрочем, он Не испытывает безразличия, Ибо от него осталась Да будут метели, Снега, дожди И бешеный рев огня, Да будет удач у .. Плывет в глазах холодный вечер, Дрожат снежинки на вагоне, Мы не умрем, когда час придет!. IV. На дорогу нанизаны 9 Эар. Прокладываем дорогу смерти. Записан. Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. Смерть придет, у нее будут твои глаза. . Попытаюсь через знакомых выпытать, что случилось. И те, и эти терзают глаз. Лучше жить в Холод ее лютей реки, промерзшей до дна. Я не люблю "Смерть придет, у нее будут твои глаза". X Мать.

За кривым забором лежат рядом Юристы, торговцы, музыканты, революционеры. Но сначала платили налоги, уважали пристава, И в этом мире, безвыходно материальном, Толковали талмуд, оставаясь идеалистами. Но учили детей, чтобы были терпимы И стали упорны. И не сеяли хлеба. Просто сами ложились В холодную землю, как зерна. А потом их землей засыпали, Зажигали свечи, И в день поминовения Голодные старики высокими голосами, Задыхаясь от голода, кричали об успокоении.

И они обретали его в виде распада материи. За кривым забором из гнилой фанеры, В четырех километрах от кольца трамвая. О, как ты нем! О, как дожить до будущей весны Твоим стволам, душе моей печальной, Когда плоды твои унесены, И только пустота твоя реальна. Мой дальний путь и твой высокий путь - Теперь они тождественно огромны. Храни в себе молчание рассвета, Великий сад, роняющий года На горькую идиллию поэта.

Пилигримы Мимо ристалищ и капищ, Мимо храмов и баров, Мимо шикарных кладбищ, Мимо больших базаров, Мира и горя мимо, Мимо мекки и рима, Синим солнцем палимы, Идут по земле пилигримы. Глаза их полны заката. Сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, Вспыхивают зарницы, Звезды дрожат над ними И хрипло кричат им птицы, Что мир останется прежним. Может быть, постижимым, Но все-таки бесконечным.

И, значит, не будет толка От веры в себя да в бога. И значит, останется только Иллюзия и дорога. И быть над землей закатам. И быть над землей рассветам. Мы говорим слова свои, как. И наши пиджаки темны все так. И нас не любят женщины все те. И мы опять играем временами В больших амфитеатрах одиночеств.

И те же фонари горят над нами, Как восклицательные знаки ночи. Живем прошедшим, словно настоящим, На будущее время непохожим, Опять не спим и забываем спящих, А также дело делаем все то. Храни, о юмор, юношей веселых В ночных круговоротах тьмы и света Великими для славы и позора И добрыми для суетности века.

Стансы Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать. На васильевский остров Я приду умирать. Твой фасад темно-синий Я впотьмах не найду, Между выцветших линий На асфальт упаду. И душа, неустанно Поспешая во тьму, Промелькнет под мостами В петроградском дыму.

И апрельская морось, Под затылком снежок И услышу я голос: Словно девочки-сестры Из непрожитых лет, Выбегая на остров, Машут мальчику вслед. Стансы городу Да не будет дано Умереть мне вдали от тебя, В голубиных горах, Кривоногому мальчику вторя.

Да не будет дано И тебе, облака торопя, В темноте увидать Мои слезы и жалкое горе. Пусть меня отпоет Хор воды и небес, и гранит Пусть обнимет меня, Пусть поглотит, Мой шаг вспоминая, Пусть меня отпоет, Пусть меня, беглеца, осенит Белой ночью твоя Неподвижная слава земная. Только черный буксир закричит Посредине реки, Иссупленно борясь с темнотою, И летящая ночь Эту бедную жизнь обручит С красотою твоей И с посмертной моей правотою.

Воспоминания Белое небо Крутится надо мною. Земля серая Тарахтит у меня под ногами. Я вытаскиваю, выдергиваю Ноги из болота, И солнышко освещает меня Маленькими лучами. Полевой сезон Пятьдесят восьмого года. Я к белому морю Медленно пробираюсь. Реки текут на север. Ребята бредут -- по пояс -- по рекам. Белая ночь над нами Легонько брезжит.

смерть придет и у нее будут знакомые глаза

И вот мы находим Выходим на побережье. Голубоватый ветер До нас уже долетает. Земля переходит в воду С коротким плеском. Я поднимаю руки И голову поднимаю, И море ко мне приходит Цветом своим белесым. Кого мы помним, Кого мы сейчас забываем, Чего мы стоим, Чего мы еще не стоим? Вот мы стоим у моря, И облака проплывают, И наши следы Затягиваются водою.

Глаголы Меня окружают молчаливые глаголы, Похожие на чужие головы глаголы, Голодные глаголы, голые глаголы, Главные глаголы, глухие глаголы. Глаголы без существительных, глаголы --. Глаголы, которые живут в подвалах, Говорят -- в подвалах, рождаются -- в подвалах Под несколькими этажами Всеобщего оптимизма. Каждое утро они идут на работу, Раствор мешают и камни таскают, Но, возводя город, возводят не город, А собственному одиночеству памятник воздвигают. И уходя, как уходят в чужую память, Мерно ступая от слова к слову, Всеми своими тремя временами Глаголы однажды восходят на голгофу.

Никто не придет и никто не снимет. Стук молотка Вечным ритмом станет. Земли гипербола лежит под ними, Как небо метафор плывет над ними! Книга "пришлите мне книгу со счастливым концом Честняга-блондин расправляется с подлецом. Крестьянин смотрит на деревья И запирает хлев На последней странице книги Со счастливым концом.

Упоминавшиеся созвездия капают в тишину, в закрытые окна, на смежающиеся ресницы. Иногда романы заканчиваются днем. Ученый открывает окно, закономерность открыв, Тот путешественник скрывается за холмом, Остальные герои встречаются в обеденный перерыв. Экономика стабилизируется; Социолог отбрасывает сомнения. У элегантных баров блестят скромные машины.

Блондины излагают разницу между добром и злом. Все самолеты возвращаются на аэродром. Все капитаны отчетливо видят землю. У подлеца, естественно, ничего не вышло.

Сексуальная одержимость и социальный оптимизм - Полудетективный сюжет, именуемый -- жизнь.

смерть придет и у нее будут знакомые глаза

Рождественский романс евгению рейну, с любовью Плывет в тоске необьяснимой Среди кирпичного надсада Ночной кораблик негасимый Из александровского сада, Ночной фонарик нелюдимый, На розу желтую похожий, Над головой своих любимых, У ног прохожих.

Плывет в тоске необьяснимой Пчелиный ход сомнамбул, пьяниц, В ночной столице фотоснимок Печально сделал иностранец, И выезжает на ордынку Такси с больными седоками, И мертвецы стоят в обнимку С особняками.

Плывет в тоске необьяснимой Певец печальный по столице, Стоит у лавки керосинной Печальный дворник круглолицый, Спешит по улице невзрачной Любовник старый и красивый, Полночный поезд новобрачный Плывет в тоске необьяснимой. Плывет во мгле замоскворецкой, Плывет в несчастие случайный, Блуждает выговор еврейский На желтой лестнице печальной, И от любви до невеселья Под новый год, под воскресенье, Плывет красотка записная, Своей тоски не обьясняя.

Плывет в глазах холодный вечер, Дрожат снежинки на вагоне, Морозный ветер, бледный ветер Обтянет красные ладони, И льется мед огней вечерних И пахнет сладкою халвою, Ночной пирог несет сочельник Над головою. Твой новый год по темно-синей Волне средь моря городского Плывет в тоске необьяснимой, Как будто жизнь начнется снова, Как будто будет свет и слава, Удачный день и вдоволь хлеба, Как будто жизнь качнется вправо, Качнувшись влево. Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение, Над сумеречными деревьями звенящие, звенящие голоса.

В сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно, В сумеречном воздухе исчезающие небеса. Блестящие нити дождя переплетаются среди деревьев И негромко шумят, и негромко шумят в белесой траве, Слышишь ли ты голоса, видишь ли ты волосы с красными гребнями, Маленькие ладони, поднятые к мокрой листве.

Только мокрые листья летят на ветру, спешат в рощи, Улетают,словно слышат издали какой-то осенний зов, "проплывают облака Проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит.

Привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем, Среди черных ветвей облака с голосами, с любовью Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение, Блестящие нити дождя переплетаются, звенящие голоса, Возле узких вершин в новых сумерках на мгновение Видишь сызнова, видишь сызнова угасающие небеса. Проплывают облака, проплывают, проплывают, проплывают над рощей, Где-то льется вода, только плакать и петь, вдоль осенних оград, Все рыдать и рыдать, и смотреть все вверх, быть ребенком ночью, И смотреть все вверх, только плакать и петь, и не знать утрат.

Где-то льется вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных, В новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить. Гулкий топот копыт по застывшим холмам - это не с чем сравнить. Это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить, Там куда-то во тьму от дороги твоей обегает ручей, Где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей.

Ну и скачет же он по замерзшей траве, растворяясь впотьмах, Возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах, Мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьет по лицу, Говоря сам с собой, растворяется в черном лесу. Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов не отыщется след, Даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет, Все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать, Кто там скачет в холмах, я хочу это знать, я хочу это знать.

Кто там скачет, кто мчится над хладною мглой, говорю, Одиноким лицом повернувшись к лесному царю - Обращаюсь к природе от лица треугольных домов, Кто там скачет один, освещенный царицей холмов. Но еловая готика русских равнин поглощает ответ, Из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет, Кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес По застывшей траве мимо черных кустов.

Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд, Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд, Кто глядит на себя, отраженного в черной воде, Тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте, Нет, не думай, что жизнь -- это замкнутый круг небылиц, Ибо сотни холмов -- поразительный круп кобылиц На которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ, Засыпая, во сне, мы стремительно мчимся на юг.

Обращаясь к природе -- это всадники мчатся во тьму, Создавая свой мир по подобию вдруг своему От бобровых запруд, от холодных костров пустырей До громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей. Все равно -- возвращенье, все равно, даже в ритме баллад Есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат. Даже если творец на иконах своих не живет и не спит, Появляется вдруг сквозь еловый собор что-то вроде копыт.

Ты мой лес и вода, кто обжедет, а кто, как сквозняк, Проникает в тебя, кто глаголит, а кто обиняк, Кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече, Кто лежит в темноте, на песке, в леденящем ручье, Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь, Потому, что не жизнь, а другая какая-то боль Приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна, Лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.

В письме на юг г. Господи, -- я говорю, -- помоги, помоги ему, Я дурной человек, но ты помоги, я пойду, я пойду прощусь, Господи, я боюсь за него, нужно помочь, я ладонь подниму, Самолет летит, господи, помоги, я боюсь. Я боюсь за. Из распахнутых окон телефоны звонят, И квартиры шумят, и деревья листвы полны, Солнце светит в дали, солнце светит в горах, над ним, В этом городе вновь настали теплые дни.

Помоги мне не быть, помоги мне не быть здесь одним. Пробегай, пробегай, ты -- любовник, и здесь тебя ждут, Вдоль решеток канала пробегай, задевая рукой гранит. Ровно плещет вода, на балконах цветы цветут, Вот горячей листвой над балконом каштан шумит; С каждым днем за спиной все плотней закрываются окна составленных лет, Кто-то смотрит вслед за стеклом, все глядит холодней, Впереди, кроме улиц твоих, никого, ничего уже нет, Как поверить, что ты проживешь еще столько же дней.

Потому то все чаще, все чаще ты смотришь назад, Значит, жизнь -- только утренний свет, только сердца умеренный стук; Только горы стоят, только горы стоят в твоих белых глазах, Это страшно узнать -- никогда не вернешься на юг. Так прощайте же горы. Словно тысячи рек умолкают на миг, умолкают на миг, на мгновенье вокруг Я запомню себя, там, в горах, посреди ослепительных стен, Там внизу человек, это я говорю, в моих письмах на юг.

Добрый день, моя смерть, добрый день, добрый день, добрый день. Вот улица с осенними дворцами, Но не асфальт, -- покрытая торцами, Друзья мои, вот улица для. Здесь бедные любовники, легки, Под вечер в парикмахерских толпятся, И сигареты белые дымятся, И белые дрожат воротники. Вот книжный магазин, но не богат Любовью, путешествием, стихами, И на балконах звякают стаканы, И занавеси тихо шелестят. Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух: Вот возгласы и платьев стук нарядный.

Как эти звуки родины приятны И коротко желание услуг. Все жизнь не та, все кажется: Скорей от этой ругани подстрочной.

Вот фонари под вывеской молочной, Коричневые крылышки дверей. Вот улица, вот улица, не редкость - Одним концом в коричневую мглу, И рядом детство плачет на углу, А мимо все проносится троллейбус. Когда-нибудь, со временем, пойму, Что тоньше, поучительнее даже, Что проще и значительней пейзажа Не скажет время сердцу моему.

Но до сих пор обильностью врагов Меня портрет все более заботит. И вот теперь по улице проходит Шагами быстрыми любовь. Не мне спешить, не мне бежать вослед И на дорогу сталкивать другого И жить не. Вы сами видите -- он крыльями разводит. Друзья мои, вот комната. Вот комната любви, диван, балкон, И вот мой стол -- вот комната искусства. А по торцам грузовики трясутся Вдоль вывесок и розовых погон Пехотного училища. Вот комната, не знавшая детей, Вот комната родительских кроватей.

А что о ней сказать? Вы знаете, ко мне А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался. Друзья мои, вот улица и дверь В мой красный дом, вот шорох листьев мелких На площади, где дерево и церковь Для тех, кто верит господу. Друзья мои, вы знаете, дела, Друзья мои, вы ставите стаканы, Друзья мои, вы знаете -- пора,- Друзья мои с недолгими стихами. Друзья мои, вы знаете, как странно Друзья мои, ваш путь обратно прост Друзья мои, вот гасятся рекламы.

Вы знаете, ко мне приходит гость. Как шепоты, как шелесты грехов, Как занавес, как штора, одинаков, Как посвист ножниц -- музыка шагов, И улица -- как белая бумага. То гаммельн или снова петербург, Чтоб адресом опять не ошибиться И за углом почувствовать испуг, Но за углом висит самоубийца.

Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость. Гость лестницы, единственной на свете, Гость совершенных дел и маленьких знакомств, Гость юности и злобного бессмертья. Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, Вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид -- сих маленьких морей.

Единый гость и цели и движенья. Гость памяти моей, поэзии моей, Великий гость побед и униженья. Вот вам приятель -- гость. Все та же пара рук. Не завсегдатый гость, но так на вас похож, И только имя у него -- отказ. Романс Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, Недалеко, за цинковой рекой. Ах, улыбнись в оставленных домах, Я различу на улицах твой взмах.

Недалеко, за цинковой рекой, Где стекла дребезжат наперебой И в полдень нагреваются мосты, Тебе уже не покупать цветы. Ах, улыбнись в оставленных домах, Где ты живешь средь вороха бумаг И запаха увянувших цветов, Мне не найти оставленных следов.

Я различу на улицах твой взмах, Как хорошо в оставленных домах Любить других и находить других, Из комнат бесконечно дорогих, Любовью умолкающей дыша, Навек уйти, куда-нибудь спеша. Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, Когда на миг все люди замолчат.

Недалеко за цинковой рекой Твои шаги на целый мир звучат. Останься на нагревшемся мосту, Роняй цветы в ночную пустоту, Когда река, блестя из темноты, Всю ночь несет в голландию цветы. Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона Металлический зов в полночь Слетает с петропавловского собора, из распахнутях окон в переулках мелодически звякают деревянные чася комнат, в радиоприемниках звучат гимны.

Все стихает, Родной шепот девушек в подворотнях Стихает, и любовники в июле спокойны. Ты стоишь на мосту и слышишь, Как стихает и меркнет и гаснет Целый город. Играй, играй, диззи гиллеспи, Джерри маллиген и ширинг, ширинг, В белых платьях, все мы там в белых платьях И в белых рубахах На сорок второй и на семьдесят второй улице Там, за темным океаном, среди деревьев, Над которыми с зажженными бортовыми огнями Летят самолеты, За океаном, Хороший стиль, хороший стиль Этот вечер.

Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Что там вытворяет джерри, Баритон и скука, и так одиноко, Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Звук выписывает эллипсоид, так далеко за океаном, и если теперь черный гарнер колотит руками по черно-белому ряду, Все становится понятным. Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Какой ударник у старого монка И так далеко, За океаном, Боже мой, боже мой, боже мой, Это какая-то охота за любовью, Все расхватано, но идет охота, Боже мой, боже мой, Это какая-то погоня за нами, погоня за нами, Боже мой, Кто это болтает со смертью, выходя но улицу, Сегодня утром, Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой.

Ты бежишь по улице, так пустынно, никакого шума, Только в подворотнях, в подьездах, на перекрестках, В парадных, в подворотнях говорят друг с другом, И на запертых фасадах прочитанные газеты оскаливают заголовки, Все любовники в июле так спокойны, спокойны, спокойны. Гаснут в комнатах теплых Ропот и блеск улыбки. Сколько осени в стеклах! А в осени -- столько скрипок! И в них, друг друга толкая, Печали поют, не смолкая. За окнами лес и поле, Лес -- разговор сосновый. Тихо -- с неясной болью День умирает новый, Меркнет свет постепенно, Словно свечи шопена.

Месяц в серебряной чаще, В теплом ночном тумане, Одетый в парик блестящий, Играет, как бах, на органе. А путь сверкающий млечный Ночные холмы обьемлет.

И этой музыке вечной Лесничество пране внемлет. Ропот дубов и грабов. Ламп и свечей мерцанье, Мерцанье улыбок храбрых. И крыши взмах черепичный Гудит, как рояль концертный, У каждой стены кирпичной Месяц поет бессмертный.

Тропинка вьется, как в сказке. В листве золотистой вьется Серебряный след коляски. Серебряный месяц молча В затылок лошадке светит. Заснувший извозчик ночью В лесничество пране едет.

И звезды, как снег, заносят Крыльцо лесничества пране. Но каждой осенней раме, В нашей комнате грустной Сердцу биться мешая, В своем зеркальце узком Светит звезда большая. В тот вечер возле нашего огня Увидели мы черного коня. Не помню я чернее. Как уголь, были зубы у. Он черен был, как ночь, как пустота. Он черен был от гривы до хвоста. Но черной по-другому уж была Спина его, не знавшая седла.

Пугала чернота его копыт. Он черен был, не чувствовал теней, Так черен, что не делался темней. Так черен, как полуночная мгла. Так черен, как внутри себя игла. Так черен, как деревья впереди.

Ответы@cielohabdee.tk: Смерть придет, у неё будут твои глаза.

Как место между ребрами в груди. Как ямка под землею, где зерно. Но все-таки чернел он на глазах! Была всего лишь полночь на часах. Он к нам не приближался ни на шаг. В паху его царил бездонный мрак.

Спина его была уж не видна. Не оставалось светлого пятна. Глаза его белели, как щелчок. Еще страшнее был его зрачок. Как будто он был чей-то негатив. Зачем же он, свой бег остановив, Меж нами оставался до утра. Зачем не отходил он от костра. Зачем он черным воздухом дышал, Раздавленными сучьями шуршал. Зачем струил он черный свет из глаз? Он всадника искал себе средь.

Был в лампочке повышенный накал, Невыгодный для мебели истертой, И потому диван в углу сверкал Коричневою кожей, словно желтой. Стол пустовал, поблескивал паркет, Темнела печка, в раме запыленной Застыл пейзаж, и лишь один буфет Казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил, И он мой взгляд с недвижимости сдвинул. И если призрак здесь когда-то жил, То он покинул этот дом. Стук Свивает осень в листьях эти гнезда Здесь в листьях Осень, стук тепла, Плеск веток, дрожь сквозь день, Сквозь воздух, Завернутые листьями тела Птиц горячи. Ох, гнезда, гнезда, гнезда. В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем Теперь в тайге один вот след. О, гнезда, гнезда черные умерших! Гнезда без птиц, гнезда в последний раз Так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше.

Вот впереди, смотри, все меньше. Осенний свет свивает эти гнезда. В последний раз шагнешь на задрожавший мост. Смотри, кругом стволы, Ступай, пока не поздно Услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд. Августовские любовники Августовские любовники, Августовукие любовники проходят с цветами, Невидимые зовы парадных их влекут, Августовские любовники в красных рубашках с полуоткрытыми ртами Мелькают на перекрестках, исчезают в проулках, По площади бегут.

Августовские любовники В вечернем воздухе чертят Красно-белые линии рубашек, своих цветов, Распахнутые окна между черными парадными светят, И они все идут, все бегут на какой-то зов.

Вот и вечер жизни, вот и вечер идет сквозь город, Вот он красит деревья, зажигает лампу, лакирует авто, В узеньких переулках торопливо звонят соборы, Возвращайся назад, выходи на балкон, накинь пальто. Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами, Голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш, Вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами, Никогда ни с кем, это ты себе говоришь.

Вот цветы и цветы, и квартиры с новой любовью, С юной плотью, всходящей на новый круг. Отдавая себя с новым криком и с новой кровью, Отдавая себя, выпуская цветы из рук. Новый вечер шумит, что никто не вернется, над новой жизнью, Что никто не пройдет под балконом твоим к тебе, И не станет к тебе, и не станет, не станет ближе Чем самим себе, чем к своим цветам, чем самим. Июльское интермеццо Девушки, которых мы обнимали, С которыми мы спали, Приятели, с которыми мы пили, Родственники, которые нас кормили и все покупали, Братья и сестры, которых мы так любили, Знакомые, случайные соседи этажом выше, Наши однокашники, наши учителя, -- да, все вместе, -- почему я их больше не вижу, Куда они все исчезли?

Неужели все они мертвы, неужели это правда, Каждый, который любил меня, обнимал, так смеялся, Неужели я не услышу издали крик брата, Неужели они ушли, А я остался.

Ну, звени, звени, новая жизнь, над моим плачем, К новым, каким по счету, любовям привыкать, к потерям, К незнакомым лицам, к чужому шуму и к новым платьям, Ну, звени, звени, закрывай предо мною Двери. Ну, шуми надо мной, своим новым, широким флангом, Тарахти подо мной, отражай мою тень Своим камнем твердым, Светлым камнем своим маячь из мрака, Оставляя меня, оставляя меня моим мертвым.

Я как улисс. Зима, зима, я еду по зиме, Куда-нибудь по видимой отчизне, Гони меня, ненастье, по земле, Хотя бы вспять гони меня по жизни. Ну, вот москва и утренний уют В арбатских переулках парусинных, И чужаки попрежнему снуют В январских освещенных магазинах, И желтизна разрозненных монет, И цвет лица криптоновый все чаще, Гони меня: И не пойму, откуда и куда Я двигаюсь, как много я теряю Во времени, в дороге, повторяя: Ох, боже мой, какая ерунда.

Ох, боже мой, не многого прошу, Ох, боже мой, богатый или нищий, Но с каждым днем я прожитым дышу Уверенней, и сладостней, и чище. Мелькай, мелькай по сторонам, народ, Я двигаюсь, и кажется отрадно, Что, как улисс, гоню себя вперед, Но двигаюсь попрежнему обратно. Так человека встречного лови И все тверди в искусственном порыве: От нынешней до будущей любви Живи добрей, страдай неприхотливей.

Три главы глава 1 Когда-нибудь, болтливый умник, Среди знакомств пройдет зима, Когда в москве от узких улиц Сойду когда-нибудь с ума. На шумной родине балтийской Среди худой полувесны Протарахтят полуботинки По слабой лестнице войны, И дверь откроется.

И с криком сдавленным обратно Ты сразу кинешься, вослед Его шаги и крик в парадном, Дома стоят, парадных нет, Да город этот ли, не этот, Здесь не поймают, не убьют, Сойдут с ума, сведут к поэту, Тепло, предательство, приют.

Куда ж идти, вот ряд оконный, Фонарь, парадное, уют, Любовь и смерть, слова знакомых, И где-то здесь тебе приют. Ах, что вы говорите -- дальний путь. Ах, нет, не беспокойтесь. Безрадостную зимнюю зарю Над родиной деревья поднимают. Ладони бы пожать -- и до свиданья. Вези меня по родине, такси. Как будто бы я адрес забываю. В умолкшие поля меня неси, Я, знаешь ли, с отчизны выбываю. Как будто бы я адрес позабыл: К окошку запотевшему приникну И над рекой, которую любил, Я расплачусь и лодочника крикну.

Езжай назад спокойно, ради бога. Я в небо погляжу и подышу Холодным ветром берега другого. Ну, вот и долгожданный переезд.

Кати назад, не чувствуя печали. Когда войдешь на родине в подьезд, Я к берегу пологому причалю. Два сонета Великий гектор стрелами убит. Его душа плывет по темным водам, Шуршат кусты и гаснут облака, Вдали невнятно плачет андромаха. Теперь печальным вечером аякс Бредет в ручье прозрачном по колено, А жизнь бежит из глаз его раскрытых За гектором, а теплая вода Уже по грудь, но мрак переполняет Бездонный взгляд сквозь волны и кустарник.

Потом вода опять ему по пляс, Тяжелый меч, подхваченный потоком, Плывет вперед И увлекает за собой аякса. Мы снова проживаем у залива, И проплывают облака над нами, И современный тарахтит везувий, И оседает пыль по переулкам, И стекла переулков дребезжат.

Когда-нибудь и нас засыплет пепел. Так я хотел бы в этот бедный час Приехать на окраину в трамвае, Войти в твой дом, И если через сотни лет Придет отряд раскапывать наш город, То я хотел бы, чтоб меня нашли Оставшимся навек в твоих обьятьях, Засыпанного новою золой.

Диалог -там он лежит, на склоне. В каждой дубовой кроне Сотня ворон поет. Листва шуршит на ветру. Что ты сказал про крышу, Слов я не разберу. Слетают с небесных тронов Сотни его внучат.

Ветер смеется во тьму. Что ты сказал о коронах, Слов твоих не пойму. Все, что он сделал: Уйми его, боже, уйми. Что же он делал на свете, Если он был с людьми. Видишь облако в небе, Это его душа. Ушел, улетел он в ночь. Теперь он лежит, обнимая Корни дубовых рощ. Лежит он озера тише, Ниже всякой травы, Его я венчаю мглою. Корона ему под стать. Там он лежит с короной, Там я его забыл.

Потом он звучит безучастно И тает потом в лесу. И вот, как тропинка с участка, Выводит меня в темноту. Вы поете вдвоем о своем неудачном союзе, Улыбаясь сейчас широко каждый собственной музе. Тополя и фонтан, соболезнуя вам, рукоплещут, В теплой комнате сна в двух углах ваши лиры трепещут. Одинокому мне это все интересно и больно. От громадной тоски, чтобы вдруг не заплакать невольно, К молодым небесам за стеклом я глаза поднимаю, На диване родном вашей песне печально внимаю, От фонтана бегут золотистые фавны и нимфы, Все святые страны предлагают вам взять свои нимбы, Золотистые лиры наполняют аккордами зданье И согласно звучат, повествуя о вашем страданьи.

Это значит весь мир, -- он от ваших страстей не зависит, Но и бедная жизнь вашей бедной любви не превысит, Это ваша печаль -- дорогая слоновая башня: Исчезает одна, нарождается новая басня. Несравненная правда дорогими глаголет устами. И все громче они ударяют по струнам перстами. В костяное окно понеслась обоюдная мука К небесам и в аид -- вверх и вниз, по теории звука. Создавая свой мир, окружаем стеною и рвами Для защиты. Два всадника скачут в окрестных полях, Как будто по кругу, сквоз, рощу и гать, И долго не могут друг друга догнать.

То бросив поводья, поникнув, устав, То снова в седле возбужденно привстав, И быстро по светлому склону холма, То в рощу опять, где сгущается тьма. Два всадника скачут в вечерней грязи, Не только от дома, от сердца вблизи, Друг друга они окликают, зовут, Небесные рати за рощу плывут. И так никогда им на свете вдвоем Сквозь рощу и гать, сквозь пустой водоем, Но ехать ввиду станционных постов, Как будто меж ними не сотня кустов!

По сельской дороге в холодной пыли, Под черными соснами, в комьях земли, Два всадника скачут над бледной рекой, Два всадника скачут: Так сердце звучит, как им мчаться дано.

Растаял их топот, а сердце стучит! Нисходит на шепот, но все ж не молчит, И, значит, они продолжают скакать! Способны умолкнуть, не могут смолкать. Два всадника мчатся в полночную мглу, Один за другим, пригибаясь к седлу, По рощам и рекам, по черным лесам, Туда, где удастся им взмыть к небесам. Летит мошкара в золотое окно. Горячий приемник звенит на полу, И смелый гиллэспи подходит к столу. От черной педали до твердой судьбы, От шума в начале до ясной трубы, От лирики друга до счастья врага На свете прекрасном всего два шага.

Я жизни своей не люблю, не боюсь, Я с веком своим ни за что не борюсь, Пускай что угодно вокруг говорят, Меня беспокоят, его веселят. У каждой околицы этой страны На каждой ступеньке, у каждой стены, В недельное время, брюнет иль блондин, Появится дух мой, в двух лицах.

И просто за смертью, на первых порах, Хотя бы вот так, как развеянный прах, Потомков застав над бумагой с утра, Хоть пылью коснусь дорогого пера. Два всадника скачут, их тени парят. Над сельской дорогой все звезды горят. Копщта суучат по застявшей земле. Мужчина и жжмщима едут во мгле. Посвящается ялте История, рассказанная ниже, Правдива. В атомный век людей волнует больше Не вещи, а строение вещей.

И, как ребенок, распатронив куклу, Рыдает, обнаружив в ней труху, Так подоплеку тех или иных Событий мы обычно принимаем За самые событья. И кажется порой, что нужно только Переплести мотивы, отношенья, Среду, проблемы -- и произойдет Событие; допустим -- преступленье. Описанное здесь случилось в ялте. Естественно, что я пойду навстречу Указанному выше представленью О правде -- то-есть стану потрошить Ту куколку. Он, видите ли, был довольно странным.

Тетрадь смерти

И непохожим на. Да, это в нем меня и привлекало. Когда мы были вместе, все вокруг Существовать переставало. Так, знаете, в больницах красят белым И потолки, и стены, и кровати.

Ну, вот, представьте комнату мою, Засыпанную снегом. А вместе с тем, не кажется ли вам, Что мебель только выиграла б от Такой метаморфозы? Я думала тогда, что это сходство И есть действительная внешность мира. Я дорожила этим ощущеньем. А я так не считаю. Простите, я налью себе вина. Мне кажется, на пляже. А где еще встречаешься с людьми В такой дыре, как наша? А он сказал мне: Как женщина, советую принять Вам эту фразу на вооруженье. Что мне известно о его семье? Да ровным счетом.

А впрочем, нет, я путаю: Угрюм; но, в общем, вылитый отец Нет, о семье я ничего не знаю. И о знакомых. Простите, я налью себе. Да, совершенно верно; душный вечер. Нет, я не знаю, кто его убил. Сошел с ума от ферзевых гамбитов. К тому ж они приятели.

  • Стихи классиков
  • День смерти человека не случаен, как и день рождения

Там, в ихнем клубе, они так дымят, Что могут завонять весь южный берег. Нет, капитан в тот вечер был в театре. Сначала мы решили -- это пьяный. У нас в парадном, знаете, темно. Но тут я по плащу его узнала: На нем был белый плащ, но весь в грязи. Да, он не пил. Да, все это действительно кошмар. Вы тоже так считаете? Ведь это ваша служба. Да, к этому вообще привыкнуть трудно. Кривой забор из гнилой фанеры.

За кривым забором лежат рядом юристы, торговцы, музыканты, революционеры. Но сначала платили налоги, уважали пристава, и в этом мире, безвыходно материальном, толковали Талмуд, оставаясь идеалистами. А, возможно, верили слепо. Но учили детей, чтобы были терпимы и стали упорны. И не сеяли хлеба. Никогда не сеяли хлеба. Просто сами ложились в холодную землю, как зерна. А потом -- их землей засыпали, зажигали свечи, и в день Поминовения голодные старики высокими голосами, задыхаясь от голода, кричали об успокоении.

И они обретали. В виде распада материи. За кривым забором из гнилой фанеры, в четырех километрах от кольца трамвая. Звезды были на месте, когда они просыпались в курятнике на насесте и орали гортанно. Тишина умирала, как безмолвие храма с первым звуком хорала.

Оратаи вставали и скотину в орала запрягали, зевая недовольно и сонно. Петухи отправлялись за жемчужными зернами. Им не нравилось просо. Петухи зарывались в навозные кучи. Но зерно извлекали и об этом с насеста на рассвете кричали: Об удаче сообщаем собственными голосами. В этом сиплом хрипении за годами, за веками я вижу материю времени, открытую петухами. Шекспир Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. И, значит, остались только иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность -- богам. Бренность -- удел быков Богово станет нам Сумерками богов.

И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад Еще не раз нас распнут И скажут потом: И мы завоем от ран. У каждого свой храм. И каждому свой гроб.

смерть придет и у нее будут знакомые глаза

Будь одинок, как перст!. Словно быкам -- хлыст, вечен богам крест. Камни, принимающие нашу поступь, 1 белые под солнцем, а ночью камни подобны крупным глазам рыбы, камни, перемалывающие нашу поступь,-- вечные жернова вечного хлеба.

Камни, принимающие нашу поступь, словно черная вода -- серые камни, камни, украшающие шею самоубийцы, драгоценные камни, отшлифованные благоразумием. Камни, на которых напишут: Камни, которыми однажды вымостят дорогу. Камни, из которых построят тюрьмы, или камни, которые останутся неподвижны, словно камни, не вызывающие ассоциаций. Так лежат на земле камни, простые камни, напоминающие затылки, простые камни,-- камни без эпитафий.

Через два года высохнут акации, упадут акции, поднимутся налоги. Через два года увеличится радиация. Через два года истреплются костюмы, перемелем истины, переменим моды. Через два года износятся юноши. Через два года поломаю шею, поломаю руки, разобью морду.

Через два года мы с тобой поженимся. Но лучше поклоняться данности с глубокими ее могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Лучше поклоняться данности с короткими ее дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами.

Лучше поклонятся данности с убогими ее мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами хотя и не особо чистымиудерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице. И тогда он произнес: Запоминать пейзажи за окнами в комнатах женщин, за окнами в квартирах родственников, за окнами в кабинетах сотрудников.

Запоминать пейзажи за могилами единоверцев. Запоминать, как медленно опускается снег, когда нас призывают к любви. Запоминать небо, лежащее на мокром асфальте, когда напоминают о любви к ближнему.

Запоминать, как сползающие по стеклу мутные потоки дождя искажают пропорции зданий, когда нам объясняют, что мы должны делать. Запоминать, как над бесприютной землею простирает последние прямые руки крест. Лунной ночью запоминать длинную тень, отброшенную деревом или человеком. Лунной ночью запоминать тяжелые речные волны, блестящие, словно складки поношенных брюк.

А на рассвете запоминать белую дорогу, с которой сворачивают конвоиры, запоминать, как восходит солнце над чужими затылками конвоиров. Ты счел бы все это, вероятно, лишним. Вероятно, сейчас ты испытываешь безразличие. Ибо не обращал свой взор к небу. Земля -- она была ему ближе. И он изучал в Сарагоссе право Человека и кровообращение Человека -- в Париже. Он никогда не созерцал Бога ни в себе, ни в небе, ни на иконе, потому что не отрывал взгляда от человека и дороги.

Потому что всю жизнь уходил от погони. Сын века -- он уходил от своего века, заворачиваясь в плащ от соглядатаев, голода и снега. Он, изучавший потребность и возможность человека, Человек, изучавший Человека для Человека.

Он так и не обратил свой взор к небу, потому что в году, в Женеве, он сгорел между двумя полюсами века: В этом полузабытом сержантами тупике Вселенной со спартански жесткого эмпээсовского ложа я видел только одну планету: Голубые вологодские Саваофы, вздыхая, шарили по моим карманам.

Потом, уходя, презрительно матерились: Это были славные ночи на Савеловском вокзале, ночи, достойные голоса Гомера. Ночи, когда после длительных скитаний разнообразные мысли назначали встречу у длинной колонны Прямой Кишки на широкой площади Желудка. Но этой ночью другой займет мое место. Сегодня ночью я не буду спать на Савеловском вокзале.

Сегодня ночью я не буду угадывать собственную судьбу по угловатой планете. Этой ночью я не буду придумывать белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен До свиданья, Борис Абрамыч. Борис Абрамыч -- Слуцкий. Честняга-блондин расправляется с подлецом. Крестьянин смотрит на деревья и запирает хлев на последней странице книги со счастливым концом. Упоминавшиеся созвездия капают в тишину, в закрытые окна, на смежающиеся ресницы. В первой главе деревья молча приникли к окну, и в уснувших больницах больные кричат, как птицы.

Иногда романы заканчиваются днем. Ученый открывает окно, закономерность открыв, тот путешественник скрывается за холмом, остальные герои встречаются в обеденный перерыв. Экономика стабилизируется, социолог отбрасывает сомнения. У элегантных баров блестят скромные машины. Каждая женщина может рассчитывать на мужчину. Блондины излагают разницу между добром и злом. Все деревья -- в полдень -- укрывают крестьянина тенью.

Все самолеты благополучно возвращаются на аэродром. Все капитаны отчетливо видят землю. У подлеца, естественно, ничего не вышло.

Черная магия и Руны

Если в первой главе кто-то продолжает орать, то в тридцатой это, разумеется же, не слышно. Сексуальная одержимость и социальный оптимизм, хорошие эпиграфы из вилланделей, сонетов, канцон, полудетективный сюжет, именуемый -- жизнь. Пришлите мне эту книгу со счастливым концом! О чем тогда я думаю один, зачем гляжу ей пристально вослед. На этот раз декабрь предвосхитил ее февральских оттепелей свет. Какие предстоят нам холода. Но, обогреты давностями, мы не помним, как нисходят города на тягостные выдохи зимы.

Безумные и злобные поля! Безумна и безмерна тишина. То не покой, то темная земля об облике ином напоминает. Какой-то ужас в этой белизне. И вижу я, что жизнь идет как вызов бесславию, упавшему извне на эту неосознанную близость. Каких ты птиц себе изобретаешь, кому их даришь или продаешь, и в современных гнездах обитаешь, и современным голосом поешь?

Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета? Покуда снег, как из небытия, кружит по незатейливым карнизам, рисуй о смерти, улица моя, а ты, о птица, вскрикивай о жизни. Вот я иду, а где-то ты летишь, уже не слыша сетований наших, вот я живу, а где-то ты кричишь и крыльями взволнованными машешь. В моих глазах пошли круги, и я заснул. Проснулся я, и нет второй. Проснулся я, и нету ног, бежит на грудь слеза.

Проснулся я, а я исчез, совсем исчез -- и вот в свою постель смотрю с небес: Проснулся я, а я -- в раю, при мне -- душа одна. И я из тучки вниз смотрю, а там давно война. Глаголы, которые живут в подвалах, говорят -- в подвалах, рождаются -- в подвалах под несколькими этажами всеобщего оптимизма. Каждое утро они идут на работу, раствор мешают и камни таскают, но, возводя город, возводят не город, а собственному одиночеству памятник воздвигают.

И уходя, как уходят в чужую память, мерно ступая от слова к слову, всеми своими тремя временами глаголы однажды восходят на Голгофу. И небо над ними как птица над погостом, и, словно стоя перед запертой дверью, некто стучит, забивая гвозди в прошедшее, в настоящее, в будущее время. Никто не придет, и никто не снимет. Стук молотка вечным ритмом станет.

Земли гипербол лежит под ними, как небо метафор плывет над нами! Лети отсюда, белый мотылек. Я жизнь тебе оставил. Это почесть и знак того, что путь твой недалек. Еще я сам дохну тебе вослед. Несись быстрей над голыми садами.

Будь осторожен там, над проводами. Что ж, я тебе препоручил не весть, а некую настойчивую грезу; должно быть, ты одно из тех существ, мелькавших на полях метемпсихоза. Смотри ж, не попади под колесо и птиц минуй движением обманным.

Таисия Повалий - Ты в глаза мне посмотри (Lyric Video)

И нарисуй пред ней мое лицо в пустом кафе. И в воздухе туманном. Рутштейну Как вагоны раскачиваются, направо и налево, как кинолента рассвета раскручивается неторопливо, как пригородные трамваи возникают из-за деревьев в горизонтальном пейзаже предместия и залива,-- я все это видел, я посейчас все это вижу: Ты плыви, мой трамвай, ты кораблик, кораблик утлый, никогда да не будет с тобою кораблекрушенья.

Ты раскачивай фонарики угнетенья в бесконечное утро и короткие жизни, к озаренной патрицианскими светильниками метрополитена реальной улыбке человеческого автоматизма. Увози их маленьких, их неправедных, их справедливых. Пусть останутся краски лишь коричневая да голубая. Соскочить с трамвая и бежать к заливу, бежать к заливу, в горизонтальном пейзаже падая, утопая. В осенней полумгле сколь призрачно царит прозрачность сада, Где листья приближаются к земле великим тяготением распада.

О, как ты нем! Ужель твоя судьба в моей судьбе угадывает вызов, и гул плодов, покинувших тебя, как гул колоколов, тебе не близок? Даруй моим словам стволов круженье, истины круженье, где я бреду к изогнутым ветвям в паденье листьев, в сумрак вожделенья. О, как дожить до будущей весны твоим стволам, душе моей печальной, когда плоды твои унесены, и только пустота твоя реальна. Пускай когда-нибудь меня влекут громадные вагоны.

Мой дольний путь и твой высокий путь -- теперь они тождественно огромны. Храни в себе молчание рассвета, великий сад, роняющий года на горькую идиллию поэта. Как будто чей-то след, давно знакомый, ты видишь на снегу в стране сонливой, как будто под тобой не брег искомый, а прежняя земля любви крикливой. Как будто я себя и всех забуду, и ты уже ушла, простилась даже, как будто ты ушла совсем отсюда, как будто умерла вдали от пляжа. Ты вдруг вошла навек в электропоезд, увидела на миг закат и крыши, а я еще стою в воде по пояс и дальний гром колес прекрасный слышу.

Тебя здесь больше. Забвенья свет в страну тоски и боли слетает вновь на золотую тризну, прекрасный свет над незнакомой жизнью. Все так же фонари во мгле белеют, все тот же теплоход в заливе стынет, кружится новый снег, и козы блеют, как будто эта жизнь тебя не минет. Тебя здесь больше нет, не будет боле, пора и мне из этих мест в дорогу. И нет тоски и боли, тебя здесь больше нет -- и слава Богу. Пусть подведут коня -- и ногу в стремя, все та же предо мной златая Стрельна, как будто вновь залив во мгле белеет, и вьется новый снег, и козы блеют.

Как будто бы зимой в деревне царской является мне тень любви напрасной, и жизнь опять бежит во мгле январской замерзшею волной на брег прекрасный. И мы опять играем временами в больших амфитеатрах одиночеств, и те же фонари горят над нами, как восклицательные знаки ночи.

Живем прошедшим, словно настоящим, на будущее время не похожим, опять не спим и забываем спящих, и так же дело делаем все то. Храни, о юмор, юношей веселых в сплошных круговоротах тьмы и света великими для славы и позора и добрыми -- для суетности века.

И с высот Олимпийских, недоступных для галки, там, на склонах альпийских, где желтеют фиалки, -- хоть глаза ее зорки и простор не тревожит, -- видит птичка пригорки, но понять их не. Между сосен на кручах птица с криком кружится и, замешкавшись в тучах, вновь в отчизну стремится. Помнят только вершины да цветущие маки, что на Монте-Кассино это были поляки. При полусвете фонарей, при полумраке озарений не узнавать учителей. Так что-то движется меж нами, живет, живет, отговорив, и, побеждая временами, зовет любовников.

И вся-то жизнь -- биенье сердца, и говор фраз, да плеск вины, и ночь над лодочкою секса по светлой речке тишины. Простимся, позднее творенье моих навязчивых щедрот, побед унылое паренье и утлой нежности полет. О Господи, что движет миром, пока мы слабо говорим, что движет образом немилым и дышит обликом моим.

Затем, чтоб с темного газона от унизительных утрат сметать межвременные зерна на победительный асфальт.

Иосиф Бродский. Стихи разных лет

О, все приходит понемногу и говорит -- живи, живи. Кружи, кружи передо мною безумным навыком любви. Свети на горестный посев, фонарь сегодняшней печали, и пожимай во тьме плечами и сокрушайся обо.

В несчастливом кружении событий изменчивую прелесть нахожу в смешеньи незначительных наитий. Воскресный свет все менее манит бежать ежевечерних откровений, покуда утомительно шумит на улицах мой век полувоенный.

Все кажется не та, не та толпа, и тягостны поклоны. О, время, послужи, как пустота, часам, идущим в доме Апполона. А мир живет, как старый однодум, и снова что-то страшное бормочет, покуда мы приравниваем ум к пределам и деяниям на ощупь.

Как мало на земле я проживу, все занятый невечными делами, и полдни зимние столпятся над столами, как будто я их сызнова зову. Но что-нибудь останется во мне -- в живущем или мертвом человеке -- и вырвется из мира и извне расстанется, свободное навеки.

Галантность провожатых, у светлых лестниц к зеркалам прижатых, и лавровый заснеженный венец. О память, смотри, как улица пуста, один асфальт под каблуками, наклон Литейного моста. И в этом ровном полусвете смешенья равных непогод не дай нам Бог кого-то встретить, ужасен будет пешеход. И с криком сдавленным обратно ты сразу бросишься, вослед его шаги и крик в парадном, дома стоят, парадных нет, да город этот ли?

Не этот, здесь не поймают, не убьют, сойдут с ума, сведут к поэту, тепло, предательство, приют. Глава 2 Полуапрель и полуслякоть, 1 любви, любви полупитья, и одинокость, одинакость над полуправдой бытия, что ж, переменим, переедем, переживем, полудыша, о, никогда ни тем, ни этим не примиренная душа, и все, что менее тоскливо, напоминает желтый лед, и небо Финского залива на невский пригород плывет. Глава 3 Ничто не стоит сожалений, люби, люби, а все одно, -- знакомств, любви и поражений нам переставить не дано.

Ступать обратно сквозь черно-белые дворы, где на железные ограды ложатся легкие стволы и жизнь проходит в переулках, как обедневшая семья. Летит на цинковые урны и липнет снег небытия. Войди в подъезд неосвещенный и вытри слезы и опять смотри, смотри, как возмущенный Борей все гонит воды вспять. Вот ряд оконный, фонарь, парадное, уют, любовь и смерть, слова знакомых, и где-то здесь тебе приют. Вот улица с осенними дворцами, но не асфальт, покрытая торцами, друзья мои, вот улица для. Здесь бедные любовники, легки, под вечер в парикмахерских толпятся, и сигареты белые дымятся, и белые дрожат воротники.

Вот книжный магазин, но небогат любовью, путешествием, стихами, и на балконах звякают стаканы, и занавеси тихо шелестят. Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух, вот возгласы и платьев шум нарядный, как эти звуки родины приятны и коротко желание услуг.

Все жизнь не та, все, кажется, на сердце лежит иной, несовременный груз, и все волнует маленькую грудь в малиновой рубашке фарисейства. Стихи мои -- добрей. Скорей от этой ругани подстрочной. Вот фонари, под вывеской молочной коричневые крылышки дверей. Вот улица, вот улица, не редкость -- одним концом в коричневую мглу, и рядом детство плачет на углу, а мимо все проносится троллейбус. Когда-нибудь, со временем, пойму, что тоньше, поучительнее даже, что проще и значительней пейзажа не скажет время сердцу моему.

Но до сих пор обильностью врагов меня портрет все более заботит. И вот теперь по улице проходит шагами быстрыми любовь. Не мне спешить, не мне бежать вослед и на дорогу сталкивать другого, и жить не.

Но возглас ранних лет опять летит. Вы сами видите -- он крыльями разводит. Ко мне приходит гость, из будущего времени приходит. Глава 2 Теперь покурим белых сигарет, друзья мои, и пиджаки наденем, и комнату на семь частей поделим, и каждому достанется портрет.

Друзья, уместно ль заметить вам, вы знаете, друзья, приятеля теперь имею я Из переездов всегда. Родители, семья, а дым отечественный запах не меняет. Приятель чем-то вас напоминает Друзья мои, вот комната. Здесь -- будто без прикрас, здесь -- прошлым днем и нынешним театром, но завтрашний мой день не. О, завтра, друзья мои, вот комната для. Вот комната любви, диван, балкон, и вот мой стол -- вот комната искусства.

А по торцам грузовики трясутся вдоль вывесок и розовых погон пехотного училища. Приятель идет ко мне по улице. Вот комната, не знавшая детей, вот комната родительских кроватей.

А что о ней сказать? Не чувствую ее, не чувствую, могу лишь перечислить. Здесь очень чисто, все это мать, старания. Вы знаете, ко мне Ах, не о том, о комнате с приятелем, с которым А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался.

Друзья мои, вот улица и дверь в мой красный дом, вот шорох листьев мелких на площади, где дерево и церковь для тех, кто верит Господу. Друзья мои, вы знаете, дела, друзья мои, вы ставите стаканы, друзья мои, вы знаете -- пора, друзья мои с недолгими стихами. Друзья мои, вы знаете, как странно Друзья мои, ваш путь обратно прост. Друзья мои, вот гасятся рекламы. Вы знаете, ко мне приходит гость. Глава 3 По улице, по улице, свистя, заглядывая в маленькие окна, и уличные голуби летят и клювами колотятся о стекла.

Как шепоты, как шелесты грехов, как занавес, как штора, одинаков, как посвист ножниц, музыка шагов, и улица, как белая бумага. То Гаммельн или снова Петербург, чтоб адресом опять не ошибиться и за углом почувствовать испуг, но за углом висит самоубийца. Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость.

Гость лестницы единственной на свете, гость совершенных дел и маленьких знакомств, гость юности и злобного бессмертья. Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид -- сих маленьких морей. Единый гость и цели и движенья. Гость памяти моей, поэзии моей, великий Гость побед и униженья. Я созову друзей пускай они возвеселятся тоже-- веселых победительных гостей и на Тебя до ужаса похожих.

Вот вам приятель -- Гость. Вот вам приятель -- ложь. Все та же пара рук. Все та же пара глаз. Не завсегдатай -- Гость, но так на вас похож, и только имя у него -- Отказ. Разводятся мосты, ракеты, киноленты, переломы Он -- менее, чем стих, но -- более, чем проповеди злобы. Чем станет человек, когда его столетие возвысит, когда его возьмет двадцатый век -- век маленькой стрельбы и страшных мыслей?

Он напрягает мозг и новым взглядом комнату обводит К тебе приходит Гость.

смерть придет и у нее будут знакомые глаза

Баратынского Поэты пушкинской поры, ребята светские, страдальцы, пока старательны пиры, романы русские стандартны летят, как лист календаря, и как стаканы недопиты, как жизни после декабря так одинаково разбиты. Шуми, шуми, Балтийский лед, неси помещиков обратно. Печален, Господи, их взлет, паденье, кажется, печатно. Календари все липнут к сердцу понемногу, и смерть от родины вдали приходит. Значит, слава Богу, что ради выкрика в толпе минувших лет, минувшей страсти умолкла песня о себе за треть столетия.

Но разве о том заботились, любя, о том пеклись вы, ненавидя? О нет, вы помнили себя и поздно поняли, что выйдет на медальоне новых лет на фоне общего портрета, но звонких уст поныне нет на фотографиях столетья. И та свобода хороша, и той стесненности вы рады! Смотри, как видела душа одни великие утраты. Ну, вот и кончились года, затем и прожитые вами, чтоб наши чувства иногда мы звали вашими словами. Поэты пушкинской поры, любимцы горестной столицы, вот ваши светские дары, ребята мертвые, счастливцы.

Вы уезжали за моря, вы забывали про дуэли, вы столько чувствовали зря, что умирали, как умели. На Карловом мосту ты снова сходишь и говоришь себе, что снова хочешь пойти туда, где город вечерами тебе в затылок светит фонарями.

На Карловом мосту ты снова сходишь, прохожим в лица пристально посмотришь, который час кому-нибудь ответишь, но больше на мосту себя не встретишь. На Карловом мосту себя запомни: Скажи себе, что надо возвратиться, скажи, что уезжаешь за границу. Когда опять на родину вернешься, плывет по Влтаве желтый пароходик.

На Карловом мосту ты улыбнешься и крикнешь мне: Я говорю, а ты меня не слышишь. Не крикнешь, нет, и слова не напишешь, ты мертвых глаз теперь не поднимаешь и мой, живой, язык не понимаешь.

На Карловом мосту -- другие лица. Смотри, как жизнь, что без тебя продлится, бормочет вновь, спешит за часом час Как смерть, что продолжается без. Что с ней станет, с любовью к тебе, ничего, все дольешь, не устанешь, ничего не оставишь судьбе, слишком хочется пить в Казахстане.

Так далеко, как хватит ума не понять, так хотя бы запомнить, уезжай за слова, за дома, за великие спины знакомых. В первый раз, в этот раз, в сотый раз сожалея о будущем, реже понимая, что каждый из нас остается на свете все тем же человеком, который привык, поездами себя побеждая, по земле разноситься, как крик, навсегда в темноте пропадая. Утро и вечер Глава 1 Анатолию Найману Забудь себя и ненадолго кирпич облупленных казарм, когда поедешь втихомолку на Николаевский вокзал, когда немногое отринешь, скользя в машине вдоль реки, смотри в блестящие витрины на голубые пиджаки.

Но много сломанных иголок на платье времени сгубя, хотя бы собственных знакомых любить, как самого. Ну, вот и хлеб для аналогий, пока в такси рюкзак и. Храни вас Боже, Анатолий, значок короткой суеты воткните в узкую петлицу, и посреди зеркальных рам скользить к ногам, склоняться к лицам и все любить по вечерам. Глава 2 Разъезжей улицы развязность, торцы, прилавки, кутерьма, ее купеческая праздность, ее доходные дома.

А все равно тебе приятно, друзей стрельбы переживя, на полстолетия обратно сюда перевезти себя, и головою поумневшей, не замечающей меня, склонись до смерти перед спешкой и злобой нынешнего дня. Скорее с Лиговки на Невский, где магазины через дверь, где так легко с Комиссаржевской ты разминулся бы. Всего страшней для человека стоять с поникшей головой и ждать автобуса и века на опустевшей мостовой.

Любимый мой, куда я денусь, но говорю -- живи, живи, живи все так и нашу бедность стирай с земли, как пот любви. Пойми, пойми, что все мешает, что век кричит и нет мне сил, когда столетье разобщает, хотя б все менее просил. Храни тебя, любимый, Боже, вернись когда-нибудь домой, жалей себя все больше, больше, любимый мой, любимый.

Глава 4 Я уезжаю, уезжаю, опять мы дурно говорим, опять упасть себе мешаю пред чешским именем твоим, благословляй громадный поезд, великих тамбуров окно, в котором, вылезши по пояс, кричит буфетное вино, о, чьи улыбки на колени встают в нагревшихся купе, и горький грохот удаленья опять мерещится судьбе. Людмила, Боже мой, как странно, что вечной полевой порой, из петербургского романа уже несчастливый герой, любовник брошенный, небрежный, но прежний, Господи, на вид, я плачу где-то на Разъезжей, а рядом Лиговка шумит.

Глава 5 Моста Литейного склоненность, ремонт троллейбусных путей, круженье набережных сонных, как склонность набожных людей твердить одну и ту же фразу, таков ли шум ночной Невы, гонимой льдинами на Пасху меж Малоохтенской травы, когда, склонясь через ограду, глядит в нее худой апрель, блестит вода, и вечно рядом плывет мертвец Мазереель, и, как всегда в двадцатом веке, звучит далекая стрельба, и где-то ловит человека его безумная судьба, там, за рекой среди деревьев, все плещет память о гранит, шумит Нева и льдины вертит и тяжко души леденит.

Прощай, Васильевский опрятный, огни полночные туши, гони троллейбусы обратно и новых юношей страши, дохнув в уверенную юность водой, обилием больниц, безумной правильностью улиц, безумной каменностью лиц. Прощай, не стоит возвращаться, найдя в замужестве одно -- навек на острове остаться среди заводов и кино. И гости машут пиджаками далеко за полночь в дверях, легко мы стали чужаками, друзей меж линий растеряв.

Мосты за мною поднимая, в толпе фаллических столбов прощай, любовь моя немая, моя знакомая -- любовь. Глава 7 Меж Пестеля и Маяковской стоит шестиэтажный дом. Когда-то юный Мережковский и Гиппиус прожили в нем два года этого столетья. Теперь на третьем этаже живет герой, и время вертит свой циферблат в его душе. Когда в Москве в петлицу воткнут и в площадей неловкий толк на полстолетия изогнут Лубянки каменный цветок, а Петербург средины века, адмиралтейскому кусту послав привет, с Дзержинской съехал почти к Литейному мосту, и по Гороховой троллейбус не привезет уже к судьбе.

Литейный, бежевая крепость, подъезд четвертый кгб. Главы 8 -- 9 Окно вдоль неба в переплетах, между шагами тишина, железной сеткою пролетов ступень бетонная сильна. По этим лестницам меж комнат, свое столетие терпя, о только помнить, только помнить не эти комнаты --. Но там неловкая природа, твои великие корма, твои дома, как терема, и в слугах ходит полнарода.

Не то страшит меня, что в полночь, героя в полночь увезут, что миром правит сволочь, сволочь. Но сходит жизнь в неправый суд, в тоску, в смятение, в ракеты, в починку маленьких пружин и оставляет человека на новой улице чужим. В романе не я, а город мой герой, так человек в зеркальной раме стоит вечернею порой и оправляет ворот смятый, скользит ладонью вдоль седин и едет в маленький театр, где будет сызнова.

Глава 10 Не так приятны перемены, как наши хлопоты при них, знакомых круглые колени и возникающий на миг короткий запах злого смысла твоих обыденных забот, и стрелки крутятся не быстро, и время делает аборт любовям к ближнему, любовям к самим себе, твердя: Перемены все же мука, но вся награда за труды, когда под сердцем Петербурга такие вырастут плоды, как наши собранные жизни, и в этом брошенном дому все угасающие мысли к себе все ближе самому.

Времена года Глава 11 Хлопки сентябрьских парадных, свеченье мокрых фонарей. Глава 12 На всем, на всем лежит поспешность, на тарахтящих башмаках, на недоверчивых усмешках, на полуискренних стихах. В разрывах все чаще кажутся милы любви и злости торопливой непоправимые дары.

Так все хвала тебе, поспешность, суди, не спрашивай, губи, когда почувствуешь уместность самоуверенной любви, самоуверенной печали, улыбок, брошенных вослед, -- несвоевременной печати неоткровенных наших лет, но раз в году умолкший голос негромко выкрикнет -- пиши, по временам сквозь горький холод, живя по-прежнему, спеши. Глава 13 Уходишь осенью обратно, шумит река вослед, вослед, мерцанье желтое парадных и в них шаги минувших лет. Наверх по лестнице непрочной, звонок и после тишина, войди в квартиру, этой ночью увидишь реку из окна.

Поймешь, быть может, на мгновенье, густую штору теребя, во тьме великое стремленье нести куда-нибудь себя, где двести лет, не уставая, все плачет хор океанид, за все мосты над островами, за их васильевский гранит, и перед этою стеною себя на крике оборви и повернись к окну спиною, и ненадолго оживи.

Глава 14 О, Петербург, средины века все будто минули давно, но, озаряя посвист ветра, о, Петербург, мое окно горит уже четыре ночи, четыре года говорит, письмом четырнадцатой почты в главе тринадцатой горит. О, Петербург, твои карманы и белизна твоих манжет, романы в письмах не романы, но только в подписи сюжет, но только уровень погоста с рекой на Волковом горбе, но только зимние знакомства дороже вчетверо тебе, на обедневшее семейство взирая, светят до утра прожектора Адмиралтейства и императора Петра.

Глава 15 Зима качает светофоры пустыми крылышками вьюг, с Преображенского собора сдувая колокольный звук. И торопливые фигурки бормочут -- Господи, прости, и в занесенном переулке стоит блестящее такси, но в том же самом переулке среди сугробов и морен легко зимою в Петербурге прожить себе без перемен, пока рисует подоконник на желтых краешках газет непопулярный треугольник любви, обыденности, бед, и лишь Нева неугомонно к заливу гонит облака, дворцы, прохожих и колонны и горький вымысел стиха.

Глава 16 По сопкам сызнова, по сопкам, и радиометр трещит, и поднимает невысоко нас на себе Алданский щит. На нем и с. Мои резоны, как ваши рифмы, на виду, таков наш хлеб: По сопкам сызнова, по склонам, тайга, кружащая вокруг, не зеленей твоих вагонов, экспресс Хабаровск -- Петербург.

смерть придет и у нее будут знакомые глаза